чайка

Добро пожаловать в мои заметки!

Добрый день, а может, вечер или ночь. Или утро, для тех, кто читает мой журнал с утра пораньше.

Как это принято на многих страницах ЖЖ, в заглавном сообщении следует писать, ради чего весь сыр-бор затевался. Но так уж я специфически устроен, что смог окончательно понять и сформулировать это лишь годы спустя. С чего я начинал, чем продолжил и к чему пришёл – написано здесь: Рациональная магия: отчёт о путешествии длиной в двадцать лет.

Здесь вы найдёте рассказы об интересных открытиях науки. Об особенностях нашей психологии. Об очевидных истинах, настолько простых и понятных, что о них всегда все забывают. И, наконец, но не в последнюю очередь, о религии, магии и мифологии.

А если вам понравилось, рекомендую прочитать еще и это:

Блог Лены-маленькой, моего взаимного френда и хорошего друга. Лена коллекционирует странности человеческого мышления. Тут и верования и обычаи дореволюционной России, и люди нестандартной кулинарной ориентации, но больше всего – разнообразные секты и сектоподобные учения.


К моему прискорбию, Лена решила прекратить вести блог и удалила его вовсе. Тем не менее, эта надпись останется здесь в память об интересном и полезном проекте. Желаю Лене сил, здоровья и удачи в делах.
чайка

Самое магическое искусство

Все искусства когда-то выросли из магии – литература, поэзия, живопись, скульптура... Все они околдовывают воображение, перемещают человека в вымышленный мир, пробуждают эмоции и стимулируют мысли. В этом их задача.

Но какое из них сохранило свою изначальную магичность сильнее прочих?


Писателей и поэтов часто называют волшебниками. Толкин много писал о вторичных мирах, творимых литераторами, и сам видел своё творчество именно так.

Но времена сказителей, которые сами исполняли свои произведения вслух, давно прошли. Сегодня у писателя и читателя нет других точек соприкосновения, кроме самой книги.

Автор воплощает свой замысел в слова. Читатель превращает эти слова в образы и представления в своём мире воображаемого. Это два разных действия, совершаемых разными людьми независимо друг от друга.

И потому книга, задуманная автором, и книга, прочитанная читателями – разные произведения. Это касается и больших, и малых форм – особенно таких лаконичных, как афоризмы или поговорки.
Collapse )
чайка

Игра в загадки

И сложными загадками
Герои обменялися,
И каждый всё разгадывал
И чести не ронял.
И как-то мистер Бэггинс,
В задумчивости, кажется,
Спросил: «А это что вот здесь
В кармане у меня?»


«Хоббит, или Туда и оттуда»


Сидит девица в темнице, а коса на улице. Что это?

Морковка. Или репа. Или редиска. В общем, подойдёт любой корнеплод, которых славяне во все века выращивали немало. Но канонический ответ именно «морковка».

Никогда не задумывались, почему так происходит? Почему на загадки есть канонические правильные ответы, а все остальные считаются неправильными, даже если по логике вещей они вполне подходят под заданные условия?

Всё дело в том, что игра в загадки – это не современное шоу вроде «Что? Где? Когда?». У неё нет задачи проверить вашу догадливость или находчивость. Ответ на загадку нельзя найти, потому что его и не требуется искать. Его нужно знать.


Восходит эта игра, как и многое другое, к обряду посвящения шаманов.
Collapse )
чайка

Красиво нельзя!

Стыдно петь без всхлипов и без вздохов
И блистать вокальною красой.
Знает каждый – это очень плохо,
Так как называется попсой.


Ростислав Чебыкин, «Что такое авторская песня»


Благодаря одной из моих замечательных сетевых собеседников я нашёл прекрасное.

Прекрасное имело вид вот такого комментария:

Только заблуждение и ложь нуждаются в искусственной поддержке.
Истина может стоять одна.
И потому нет надобности обставлять слова истины внешними торжественными приёмами.
Такие приёмы нужны только для лжи.


Для понимания контекста: это было сказано в ответ на... обсуждение сеттинга для готовящегося фэнтези-романа.


Когда прошёл первый приступ естественного восхищения, я вспомнил, что уже видел раньше такую же логику.

Вначале это произошло в девяностые годы, когда я некоторым образом соприкасался с российской толкинистической тусовкой. Одна дама, довольно известная в тех кругах, рассказывала, как однажды получила замечание от своей знакомой. Дама исполнила песню на стихи этой самой знакомой, и автор бросила ей упрёк:

– Ты не понимаешь! Это нельзя петь красиво!

Второй случай я вынес в эпиграф. Песня Чебыкина, разумеется, стёбная – но она высмеивает те настроения, которые действительно весьма влиятельны среди исполнителей авторской песни.

И я, в общем, даже могу понять то мироощущение, которое лежит в основе такого подхода.

Это мироощущение превыше всего ставит искренность. Слова должны идти от сердца. Автор не стремится воздействовать на слушателя, что-то ему сказать, доказать или представить. Он выплёскивает то, чем наполнена его душа, будь то радость, грусть или щемящая тоска по эльфийским кораблям. Когда тебе по-настоящему больно, ты ведь не задумываешься, что сказать или сделать, а просто кричишь.

А силу и остроту переживаний такие люди весьма ценят. Особенно «дивные» толкинисты времён моей юности. Что без надрыва – то для них не по-настоящему.

Любая искусность – это искусственность. Художественные приёмы подразумевают, что ты отстранился от собственных чувств. Они не идут у тебя горлом, так что ты не можешь молчать – ты умом прикидываешь, как их лучше всего выразить, чтобы слушатель по-настоящему проникся. То есть ты уже не искренен. Ты уже манипулируешь, а значит – обманываешь.


Сторонникам самовыражения невдомёк, что мало крикнуть во вселенную о своих переживаниях – нужно ещё, чтобы вселенная поняла. А понять собеседник может только в одном случае: если ты сможешь сделать так, чтобы он сам почувствовал то же, что и ты.

Даже картинку, что предстала твоему воображению, не получится просто так описать словами, особенно если там происходит стремительное действие. Слова будут отставать от событий. Придётся подбирать выражения, чтобы читатель смог увидеть и представить.

Это манипуляция. Это магия. Это искусство.

И это единственный способ донести свою искренность до кого-то ещё.

чайка

Жанровая ошибка и ловушка рациональности

Добропорядочный обыватель живёт с женой и ребёнком в тихом пригороде. На первый взгляд у них всё нормально, и он прилагает все усилия, чтобы их родные, близкие и соседи так и думали. Но сам он ни на секунду не забывает, что в прошлом его жены – тёмная тайна.

И вот однажды, тихим летним утром, мир зловеще меняется. На улицах вокруг нашего героя появляются странные люди. Животные словно бы следят за ним. Сама природа сходит с ума, и об этом обеспокоенно говорят ведущие в новостях.

Время пришло. Тёмная тайна дала о себе знать, и скоро жизнь нашего героя изменится навсегда. Сможет ли он, мелкий предприниматель, противостоять мрачной потусторонней силе и спасти от неё свою семью?


Да-да. Совершенно правильно. Я говорю сейчас о Верноне Дарсли (или Верноне Дурсле, если вам ближе такая огласовка его фамилии). Этот вспыльчивый толстяк понятия не имеет, что он – второстепенный комический злодей в подростковом фэнтези про волшебников. Он пытается, в меру своего ограниченного ума и почти атрофированного воображения, вести себя так, словно он – протагонист серьёзного ужастика о вторжении сверхъестественной силы в жизнь простого человека.

Это – один из великого множества примеров жанровой ошибки, своеобразного тропа, давно подмеченного интернет-сообществом. Другие примеры вы найдёте в статьях «Жанровая ошибка» на posmotre.li и Wrong Genre Savvy на TVTropes.org.

Суть тропа достаточно проста: персонаж ведёт себя... как персонаж. Он подчиняется жанровым условностям, совершает сюжетно обусловленные поступки. Вот только на самом деле и жанр его истории, и его место в сюжете – совершенно иные.

Таков любимый приём Джорджа Мартина. Чаще всего он имеет вид «персонаж-идеалист сталкивается с суровой реальностью, и она растаптывает его вместе с его идеалами в кровавое месиво».

Иногда не всё так очевидно. Для многих стало неожиданностью, что Нед Старк – вовсе не главный герой исторического романа о суровом, но справедливом северном правителе, противостоящем придворным интриганам. Ещё больше зрителей и читателей верили, что история Дейенерис – история о законной наследнице, которая, преодолевая все преграды, возвращает себе трон, принадлежащий ей по праву рождения. И вдруг оказалось, что всё это время мы были свидетелями трагедии о рождении, возвышении и падении безумной тёмной владычицы.

Но, разумеется, бывает и по-другому. Представьте, например, такой сюжет. Герой уверен, что он стоит на стороне добра. Он добивается своего насилием и обманом, потому что жизнь сурова и сохранить руки чистыми может лишь тот, кто ничего не делает. Он использует любые инструменты, способные приблизить его к цели, потому что великая цель оправдывает средства.

А происходит это в сеттинге с чёрно-белой моралью, где добро в финале торжествует над злом. И злом всё это время был именно он.

Существует фанатская теория, что такова истинная трагедия Саурона. Бывший приспешник Тёмного Властелина, после его падения он искренне раскаялся и решил принести народам Средиземья закон, порядок и справедливость под единой крепкой рукой – и единым Всевидящим Оком. И говорят, в черновиках Профессора можно отыскать немало намёков, что теория может быть правдой.


Жанровая ошибка интересна тем, что заставляет задуматься о вещах куда более серьёзных, практичных и жизненных, чем массовая культура.
Collapse )
чайка

Не все мы умрём, но все изменимся...

Мне недавно встретилось трогательное стихотворение, посвящённое ушедшему от нас Владиславу Крапивину.

Там были строчки:

Поднялся – ещё пожилым и под грузом лет,
А ушёл – барабанщиком маленьким на рассвет.


И я вот задумался. Есть в этом некая внутренняя убедительность – автор, писавший о храбрых и добрых детях, уходит в последний путь таким же точно мальчиком, бестрепетно глядя вперёд и не оборачиваясь.

А, например, иного друга детей – педагога Януша Корчака – не получается представить ребёнком. Он, кажется, всегда был мудрым немолодым учителем, опекающим своих воспитанников. Говорят, когда он входил вместе с ними в газовую камеру, двух самых маленьких нёс на руках, рассказывая им сказку, чтобы они не боялись. Именно так, и никак иначе, он должен был вступить на дорогу, ведущую за горизонт.

Это образ, идущий откуда-то из подсознания и потому сильный: душа, освободившись от тела и отправляясь вдаль, обретает свою настоящую форму.

В серии комиксов «Order of the Stick» один из героев, погибнув, встречается в потустороннем царстве вначале со своим отцом, а затем и с матерью. Отец – такой же язвительный и сварливый старик, каким сын его помнит, но мать стала весёлой красавицей, так что он её с трудом узнал.

На недоумение героя мать отвечает, что всегда, даже в старости, продолжала ощущать себя юной девушкой. Её муж, наоборот, уже родился стариком. В молодости его тело не соответствовало душе, и только с возрастом он наконец начал выглядеть таким, каким всегда был.

Нечто похожее описывал Марк Твен. Один из его персонажей, оказавшись на том свете, удивляется, почему вокруг столько стариков, ведь здесь каждый может принять любой облик. Ему объясняют: поначалу многие становятся молодыми, но затем понимают, что мудрости и спокойствию больше соответствует пожилая внешность. Ну а слабость и болезни, которые на земле сопутствуют старости, здесь никому не грозят.


В сериале «Люцифер», основанном на одноимённом комиксе, грешники в аду попадают в собственный день сурка, раз за разом переживая худший момент в своей жизни – как правило, тот поступок, из-за которого они и попали в ад. Люцифер однажды упоминает, что каждый из них мог бы легко выйти на свободу, если бы хоть раз поступил не так, как в реальности, а правильно – но в аду оказываются только те, кто всегда делает неправильный выбор.

Но и рай может быть устроен так же. Встречалось мне стихотворение – к сожалению, не могу сейчас его найти, потому что не помню дословно ни единой строчки. Начинается оно с летнего утра маленького ребёнка. Он уже проснулся, солнце светит ему в закрытые глаза, но вставать не хочется, потому что всё и так хорошо. Он знает, что впереди его ждёт счастливый тёплый день вместе с родными и близкими.

Дальше парой-тройкой строф описывается вся его жизнь, и вот уже стариком он в последний раз закрывает глаза – чтобы вновь проснуться там, в своём детстве, самым счастливым летним утром. Теперь – навеки.


Все эти образы удивительно хорошо складываются между собой, дополняя и уточняя друг друга, и соединяются в единое, поэтическое представление о посмертии.

На той стороне тебе нечем видеть, слышать, говорить и помнить. Вся твоя жизнь съёживается в один-единственный момент – тот, где ты в наибольшей степени был собой. Где присутствовал целиком и полностью. Где действовал – или бездействовал – именно так, как тебе больше всего свойственно.

Для кого-то это мгновение, застывшее в вечности, становится раем. Для кого-то – адом. А кто-то находит в себе силы сделать последний шаг и уйти из него дальше, по той дороге, в конце которой ждёт истинная неизвестность – главное приключение.

чайка

Наследники колдунов

«В селении Кирилловщине умирала старуха колдунья. Услыхав о прохожих студентах, она послала к ним навстречу девочку внучку с таким наказом: «Скажи им – худо мне. Умереть не могу. Никто моей силы не принимает. Слыхала я, что ходят такие люди, собирают ведовщину, так пускай бы пришли, забрали бы и моих дьяволов».

Эти умирающие колдуны, лишённые наследников, попадаются в разных местах. Их наследником является по праву молодая этнография».



Этот великолепный текст – вырезку из брошюры 1924 года – нашла и опубликовала у себя zina_korzina. В нём намного больше смысла, чем помещается в его буквах.

Этнографы воспринимали себя как отстранённых наблюдателей, которые фиксируют верования и обычаи своих подопытных, но сами ни в чём не участвуют и ни во что не вмешиваются. Однако сами подопытные вполне могли думать иначе. Для них человек, желающий знать о колдовских секретах, был включён в систему передачи тайных знаний. Он – ученик, хочет этого или не хочет. Если колдун согласился рассказать, теперь это знание принадлежит этнографу, и вместе с ним – вся сила и вся ответственность, положенные колдуну.

Ещё интереснее, что для автора статьи это, судя по всему, очевидно. Он прямо называет этнографию наследником колдовства.

И тут уже кажется логичным следующий шаг. Упорядочить собранные сведения. Проанализировать их. Вывести из них закономерности и константы. Выкинуть всё лишнее, сохранив только лучшее, заимствованное из разных традиций. Дать всему этому теоретический фундамент, взятый из достижений психологии.

В общем – сделать с народной магией то же, что было сделано с медициной. Превратить кашу интуитивных наработок в систему прикладных знаний и методов и включить её в академическую традицию.

Но увы.

чайка

Путь писателя

Среди прочих верований нашего времени есть один интересный образ. Он, наверное, родился из частого выражения советского времени – «творец продолжает жить в своих творениях».

Мы верим – нам хочется верить – что посмертием для известного и любимого писателя служат созданные им миры.


Пять лет назад я слышал это от поклонников Пратчетта. Буквально на днях так говорили про Крапивина – и не только прозой, но и стихами, как подобает, прощаясь с человеком-жанром, Командором, создателем крапивинской литературы и крапивинских мальчиков-барабанщиков.

В романе Олди «Гарпия» даже подведён теоретический базис под нечто подобное. Там каждый человек – творец. Его душа – мир, создаваемый из воспоминаний, желаний, страхов... Пока творец жив, мир постоянно меняется, но в то же время остаётся застывшим, в нём не идёт время. Только со смертью человека его мир начинает по-настоящему жить – обретает историю и географию, его обитатели превращаются из отражений и фантомов в реальных существ. Творец становится творением.

Писатель – тот, кто сумел распространить свою душу за пределы тела, поделиться своим внутренним миром с тысячами людей. А значит, и этот мир должен быть больше, сильнее, реальнее, чем у прочих.


Мне, правда, не доводилось слышать ничего подобного ни о Ефремове, ни о Стругацких. Вероятно, потому, что они помещали свои фантазии в будущее нашего мира. Для фантаста, писавшего о грядущем, уход за грань – не слияние со своей личной реальностью, а, наоборот, трагедия. Он не дожил. Он не увидит.

А может быть, я просто мало общался с их поклонниками, а на самом деле они создавали собственный траурный фольклор с теми же мотивами.


Мне кажется, тут дело в тонком сочетании.

С одной стороны, мир должен околдовывать. Тянуть к себе. Заставлять снова и снова проживать свои события и истории, снова и снова входить в шкуру персонажей и смотреть их глазами.

С другой – он должен быть достаточно волшебным, чтобы не казаться реальным. Твоя жизнь никогда не станет – потому что и не может стать – такой. Никогда, ни при каких обстоятельствах ни у тебя, ни у твоих потомков, ни у единого человека на этой планете не будет таких приключений.

Только такой мир может сделаться посмертием, обрести реальность не здесь, а там, за порогом, за последней чертой. Для всех, кто в него верит, и уж в первую очередь, для своего создателя.

чайка

Потомки приматов и народное православие

У Адама и Евы было три сына. Один – жестокий грешник Каин. Второй – праведный Авель. А третьего звали Атей.

Он тоже был грешником – до такой степени, что как-то раз совокупился с обезьяной. От этого противоестественного союза пошли атеисты – полулюди-полузвери, у которых нет бессмертной души.

Внешне отличить их от настоящих людей невозможно. Но если вы видите человека, который отвергает Бога, отрицает бессмертную душу и открыто называет обезьяну своим предком – знайте, это один из них.


Вы наверняка видели эту историю и смеялись над ней уже много раз. Весьма вероятно, она и была придумана смеха ради, и автор намеренно сделал её как можно более абсурдной.

Но в результате получилось то, чего он, вполне возможно, и сам не ожидал – легенда чётко попала в струю русской народной религии.

У этой традиции нет ни догматов, ни учения, ни чётко определённых ритуалов. По своей сути она как была, так и осталась язычеством – почитанием живых магических сил природы и потустороннего мира. Она поэтична, текуча и потому всеядна – вбирает и переделывает на свой лад что угодно, от обрядов других религий до научных теорий и боевых искусств.

В народном православии рождаются собственные жития и «духовные истории», где христианские святые действуют как мифологические персонажи. Многие такие истории дополнительно служат обережными заклинаниями, самая известная из них – «Сон Богородицы».

Там есть даже своя космогония. Всё начинается с того, что Бог и Сатана в облике двух уток плавают по волнам предвечного океана, и Бог посылает Сатану достать землю со дна, чтобы сделать сушу. А ведь «сказание о ныряльщике» – на минуточку, вообще древнейший сюжет, дошедший до нас. Ему тысячи лет, он старше стен Урука и Лагаша, старше первых людей, поселившихся в Америке.

Так вот, легенда о потомках Атея, кто бы ни был на самом деле её автором – превосходный, прямо-таки эталонный образец народного православного сказания.

Тут и типичный для этой традиции подход – выводить незнакомое слово от имени легендарного древнего персонажа. Толстой в своё время записал легенду, что на месте Москвы жило когда-то племя, которым правили князь Мосоха и его жена Ква. От них и пошло название.

Тут и стремление вписать новое явление в прежнюю концепцию священной истории. Точно так же негров когда-то объявили потомками Хама, почерневшего в наказание за свой грех.

Тут и характерное для народа незнание библейских текстов – Сиф, третий сын Адама и Евы, обычно из сказаний куда-то пропадает. Остаются только Каин и Авель – прародители грешников и праведников соответственно.

Даже представление об атеизме в этой истории ровно такое, какого логично ожидать от не слишком начитанного, но очень православного провинциала.

Если автор стремился к этому сознательно – его можно поздравить. Если нет – что ж, это лишняя иллюстрация, что традиции основаны на глубинной структуре нашего мышления и восприятия.


Кстати, настоящий Атей (Atheas) был скифским царём и погиб в четвёртом веке до нашей эры, сражаясь с войсками Филиппа Македонского.

Тоже, если подумать, примечательная личность.

чайка

Война богов и демонов

...И, следуя за своим великим предводителем, расширяющаяся многонациональная армия Карфагена шла, словно весь мир в одной процессии: слоны, сотрясающие землю, как шагающие горы; великаны-галлы в варварском убранстве; смуглые испанцы в золотых украшениях; коричневые нумидийцы на неосёдланных пустынных конях, ястребами кружащие и шныряющие вокруг; целые банды перебежчиков, наёмников и прочего сброда – и Милость Ваала шествовала перед ними.

Г.К. Честертон, «Вечный человек», глава «Война богов и демонов».

Звучит красочно – и очень знакомо, не так ли? Я мог бы взять в качестве иллюстраций несколько кадров из «Властелина колец». Толкин восхищался и вдохновлялся Честертоном. Орды Мордора, марширующие на Минас-Тирит, родились в значительной степени из тех самых строчек, которые вы только что прочитали.

Пунические войны были для Честертона одним из сражений в вечной войне Света и Тьмы.

С одной стороны – сияющий град на холме. Начаток свободы, разума и гуманизма. Республика, где ценят достойнейшего, где почитают воинов, поэтов и философов. Основа идеалов Запада.

С другой – старый, но вечно молодой «Новый Город», алчное царство торгашей и пиратов. На небе там правит Золотой Телец, а на земле – позолоченные дельцы. Люди там чтят Молоха и Ваала, и в жертву им сжигают младенцев.

Каждый воплощает собой всё, что противно и враждебно второму. Их противостояние могло закончиться только войной на уничтожение, а война – победой Рима, торжеством Света.

Я очень рекомендую прочитать «Войну богов и демонов» всем, кто хочет по-настоящему прочувствовать, что такое британский национализм и на чём он стоит. Только, если не владеете буржуинским наречием, советую найти стоящий перевод. Трауберг прошлась по Честертону тем же тяжёлым копытом, что и по Льюису. Когда я нашёл русский текст «Вечного человека», то вначале удивился, насколько он не похож на оригинал, а затем – уже без удивления – прочитал имя переводчика.


В описании Карфагена безошибочно угадывается Америка. Во времена Честертона её называли царством Золотого Тельца, Жёлтого дьявола. Это была страна, где ценилось богатство и сила, а реальная власть принадлежала не президенту, а «большому бредламу» крупнейших дельцов.

Консервативному верующему англичанину Америка должна была казаться величайшим извращением светлых идеалов Запада. Даже американец Лавкрафт, всей душой преданный Новой Англии с её аристократической культурой, так похожей на Старый Свет, не выносил хищного духа мегаполисов, перековывающих любого человека в «стопроцентного американца».

«Новый Город» Карфаген – так переводится его название – выглядит у Честертона древним близнецом иного «нового города», Нью-Йорка, столицы американского бизнеса.

Сейчас, с высоты двадцать первого века, эти строки звучат уже иронично, ведь уже после Второй мировой войны именно Америка стала лидером западного мира и держателем контрольного пакета западных ценностей. Вашингтон сделался новым «сияющим градом на холме».

Однако сегодня мы будем говорить не о политике и идеологии, а о чёрной магии.

Collapse )