Иногда практикующий теоретик (anairos) wrote,
Иногда практикующий теоретик
anairos

Category:

Об устройстве христианства

Христианство, пожалуй, самая сложная из всех мировых религий. Не в том смысле, что его трудно понять (хотя это и в самом деле так), и не в том смысле, что ему трудно следовать (хотя и это тоже так, причем по той же причине). В христианстве слились и продолжают взаимодействовать сразу несколько различных религиозных мировоззрений. И противоречия между ними касаются не догматических вопросов вроде количества природ в Иисусе Христе, а самых что ни на есть мировоззренческих основ — как устроен мир, что значит спасение, что есть добро и что есть зло.

Имя Иисуса Христа, Библия как священная книга, христианская обрядность — вот то, что объединяет все эти мировоззрения. Но в этих общих рамках вполне могут быть люди, исповедующие никак не совместимые между собой религии.

Я не возьмусь в точности разделить и назвать по именам все эти течения, но некоторые совершенно очевидны. Православные церкви делают акцент на одних, католические — на других. Протестантские секты чаще выделяют какое-то одно и игнорируют все остальные. Но весь набор — общий для всего христианства в целом.


Первое направление, начатое еще апостолами, и в первую очередь Павлом — «иудейское».

Иудаизм прошел когда-то стадию простого племенного культа с обрядами плодородия. Прошел стадию, когда пророки возвещали людям волю Бога, открывшуюся им в видениях и вещих снах. И остановился на стадии храмового культа, когда единственно возможным (и единственно достаточным) посредником между Богом и людьми стало помазанное священство, исполняющее предписанные Законом ритуалы. Закон записан в Книге, и она есть главное откровение Бога людям. Именно в этот период его истории от него и отпочковалось христианство.

Если первая иерусалимская церковь была иудейской общиной, верившей в то, что Иисус есть чаемый мессия, то Павел был убежден, что христианство — новый, «продвинутый» вариант иудаизма, благодаря которому прежний уже не нужен.

Вместо избранного народа, которому уготована великая судьба и власть над всем миром — избранная церковь, сообщество верующих, которому уготовано спасение и вечная жизнь. Вместо обрезания — крещение, как знак принадлежности к этой избранной общине. Вместо жертвоприношения — евхаристия, замена кровавой жертвы бескровной. Вместо первосвященника — Иисус Христос, как единственный на все времена легитимный царь и жрец, посредник между Богом и людьми. Собственно, и евхаристия для Павла бескровна лишь потому, что вечный первосвященник уже принес вечную жертву, а люди могут только воспроизводить ее, чтобы приобщиться к ней. Вера же в скорую гибель мира в огне, в воскресение мертвых и Страшный суд и вовсе сохранилась в неизменности.

Правда, Павел полагал также, что для верующих уже необязательно соблюдать Закон Моисея во всей его полноте. Христиане — писал он — спасены благодатью, Христос совершил Закон во всей его полноте, и через него все его ученики от Закона избавлены.

Но стоит допустить куда-то дух религии, как он начнет творить для себя привычные формы. Уже очень скоро в христианстве появился собственный храмовый культ, в котором жрецы стали единственно возможными посредниками между людьми и Богом. Почтение к священникам и Книге; сложные ритуалы, исполнять которые имеет право только священнослужитель; разнообразные запреты и предписания, в том числе касающиеся обрядовой чистоты и нечистоты — все это христианство организовало себе по иудейскому образцу, но с собственным колоритом.

И точно так же, как когда-то иудаизм, христианство незаметно сменило отношение к чудесам и пророчествам. Если на ранней стадии они считались непременными условиями преуспевания в Духе — скажем, в общине Коринфа тот, у кого не было откровений и мистических озарений, вообще считался не вполне христианином — то храмовый культ не допускает и мысли, чтобы кто-то мог непосредственно контактировать с Богом вне священной иерархии.

«Иудейское» направление не любит чудотворцев. Чудеса должны совершаться только в священных местах, через одобренные церковью святыни, которым служат уполномоченные священники. Стремиться к откровениям и озарениям — плохо, это проявление гордыни. Отрицать чудеса, творившиеся в первые годы христианства и описанные в Книге, сторонники храмового культа не могут, но утверждают, что чудотворная благодать была дана людям только на то время, а затем в ней отпала необходимость — ведь появилась оформленная церковь.

Не церковь утверждается чудесами, а чудеса церковью — одно из любимых выражений «иудейских» христиан. Только священники уполномочены решать, что считать божественным чудом, а что дьявольским ложным наваждением.

Спасение для «иудея» заключается в строгом исполнении Закона и участии в установленных ритуалах — таинствах. Тот, кто жил благочестиво и церковно, получит похвалу от Бога. Тот же, кто находится вне церкви, пусть даже он и делает добрые дела, Богу не угоден — ведь только церковь может определить, какое дело будет по-настоящему добрым.


Второе — то, что Мирча Элиаде называл «космической религией», а Джозеф Кэмпбелл — «естественной мифологией». Это неосознанные религиозные представления, свойственные человеку по природе и возникающие во всех культурах во все времена. Никакое учение, принесенное пророком или мессией, не могло полностью перебить эту естественную религиозность. Она выражается не столько в словах, сколько в символах, и обращена не к уму, но к сердцу. А потому всякий пророк, желающий, чтобы его учение осталось в веках, вынужден облекать свою проповедь в эти образы и символы, и в результате древнее мировоззрение продолжает жить в любом новом.

В отличие от остальных, естественная религия редко бывает записана. Но ее законам и правилам люди всегда следуют, сколько бы священнослужители ни называли их «язычеством» и «магизмом».

Бог вне мира — тайна, превосходящая любое разумение и любые слова — и одновременно во всем созданном, в глубине каждой вещи. Его сила присутствует повсюду, благодаря ей все существует, живет и движется. Она может быть «спящей», спокойной — тогда в мире все идет своим чередом. Но она может быть и активной, действующей. Она накапливается в священных местах и предметах, а также в святых людях, живых и усопших.

В противоположность иудейскому направлению, космическое всегда ищет чудес и откровений — ведь божественная благодать не может не являть себя через все, в чем пребывает. Потому священник, конечно, достоин почитания, но стоит в духовной иерархии куда ниже старца — живого святого, еще на этом свете удостоенного чудотворной силы и прозорливости.

Здесь крещение — не знак вступления в единственную истинную церковь, а передача магической благодатной силы, дающей жизнь, здоровье и процветание. Аналогично и причастие, поэтому так часто детей крестят и причащают, «чтобы не болели». Исповедь — не ритуал воссоединения с церковью того, кто был от нее отлучен, а обряд очищения от накопившейся скверны. Отсюда обязательность исповеди перед причастием — правило, неизвестное нигде, кроме как в России, где естественная религиозность всегда была сильнее, чем в каких-либо еще православных странах.

Иисус Христос — Царь Небесный, верховный Бог, восседающий на самом верхнем небе. Хотя на словах приверженец естественной веры исповедует Троицу, в действительности Бог-Отец для него практически не важен. Храмов, посвященных ему, почти нет, и кроме как в молитве «Отче наш», его редко вспоминают вообще. Святой же Дух — второе имя для той же магической всепроникающей благодати. Небесный престол занят Христом, которому служат сонмы полубогов — ангелов и святых.

Зато никакая естественная религия не обходится без культа Богини. В христианстве это место заняла Богородица, Дева Мария. Хотя Богиней ее никто не называет, все остальные титулы Христа прилагаются к ней без исключений — Госпожа, Вседержительница, Царица Небесная, Спасительница.

Связь культа Богородицы с космической религией особенно видна по тому, что Христа чтят «вообще», а почитание его Матери почти всегда направлено на ее изображение — чудотворную икону, обладающую силой. Таких икон множество, а посвященных им храмов чуть ли не столько же, сколько всех остальных, вместе взятых. В народном сознании Царь Небесный обеспечивает порядок и закон, а Царица — магическое чудесное заступничество.

Если «иудейская» традиция придает большое значение воскресению мертвых, Страшному Суду и концу света, то естественную религиозность больше занимает загробная судьба отдельной души. Тот, кто живет чистой жизнью, кто причастен благодатной силе, будет спасен — после смерти окажется в чистом светлом месте среди святых и своих праведных предков. Тот, кто был осквернен и умер, не очистившись от скверны, попадет в «нижний мир» — место обитания нечистых духов и грешных предков. Это вера, известная еще с каменного века.

В результате слова «ад» и «рай» имеют в христианстве сразу по два значения. Они обозначают верхний и нижний миры, куда отправляются души умерших, и они же — наименования обиталищ воскресших людей после Страшного суда в обновленном мире. Как совместить эти два таких разных представления — задача, с которой христианская богословская мысль пыталась справиться веками, и без особого успеха.


Третье направление, порожденное гностиками, вошло в христианство вместе с монахами.

Надо сказать, что монашество появилось почти одновременно с христианством и не сразу стало его частью. Первые монахи черпали вдохновение в равной степени из евангелий, ессейских текстов и гностических манускриптов.

Общим для них был фанатичный дуализм. Материя и все, что с ней связано, соотносилась со злом. Дух, соответственно, с добром. Разделение добра и зла было единственным путем к спасению. Любое единение противоположностей — символом греха и нечистоты, потому что не может быть никакого единства и общения Христа с велиаром. И самым главным образом скверны были мужчина и женщина, слившиеся в любовном объятии.

Тексты наставников-аскетов пестрят обвинениями в адрес женского рода. Женщина — сосуд греха, источник соблазна, орудие сил тьмы, призванное совратить подвижника с истинного пути. Вожделение мужчины к женщине — корень всех грехов.

Для космической религии единение противоположностей было, наоборот, символом совершенства, а пара любовников — образом идеального богочеловека, андрогина, преодолевшего всякую раздвоенность и разделенность. Позднее этот идеал стал началом герметизма с его образом философского камня, и оказал сильное влияние на религию, философию и искусство Ренессанса. Да и среди наставников монашества попадались те, кто сочувствовал ему. Но они оказались в меньшинстве.

При таком подходе неудивительно, что среди аскетов процветал гомосексуализм. Чувственная привязанность мужчины к мужчине называлась братской любовью — идеалом, свободным от нечистого вожделения к женскому полу. Патерики, рассказывающие о похождениях, наставлениях и духовных опытах монахов, очень часто рисуют их (особенно обитателей больших монастырей) манерными, чрезмерно эмоциональными, капризными, склонными к импульсивным выходкам — словом, именно такими, какими в наше время принято живописать геев. И это не случайно: подавленная сексуальность всегда возвращается в искаженном, извращенном виде.

У дуализма странное отношение к чудесам — почти такое же, как к сексу. Аскет, если он искренен и усерден, непременно станет свидетелем множества невероятных событий, а кое-что будет и совершать сам. С другой стороны, применять благодатную силу на пользу людям — значит осквернять свою духовную чистоту участием в мирских делах.

Потому патерики пестрят рассказами о чудесах, но почти все эти чудеса совершенно бесполезны. Они просто происходят. Монахи ходят по воде, мгновенно переносятся с места на место, открытыми глазами видят бесов и ангелов. Наставники аскетов призывают не придавать всему этому значения и не обращать внимания.

Естественно, с тех пор, как монастыри стали местом паломничества, монахи-чудотворцы сделались старцами, о которых я уже писал выше. Но даже и теперь к старцам чаще ходят за наставлениями и пророчествами, чем, скажем, за исцелением.

В конце эпохи соборов монахи окончательно захватили власть в церкви. С тех пор весь епископат состоит исключительно из монахов, а в католической церкви и обычные священники дают обет безбрачия. Соответственно, монашеский дуализм начал завоевывать позиции в христианском учении.

Во-первых, это сразу заметно по отношению к семье.

Иудейский подход называл деторождение единственной целью и смыслом брака. Сами иудеи считали очевидным, что Адам познал Еву задолго до грехопадения, поскольку она была назначена Богом ему в жены. Грехопадение же привело к изгнанию из рая, но с надеждой на возвращение после обновления мира.

Естественная религиозность видит в сексуальности проявление установленного Богом порядка вещей. Традиционный миф гласит, что люди начали размножаться, когда стали смертными, чтобы эти две способности уравновешивали друг друга.

Именно так христианство трактовало и библейскую версию этого мифа. Грехопадение привело к изменению мира — люди стали смертными. Но в качестве компенсации им была дана возможность (и желание) продолжать себя в своем потомстве. Не случайно Ева, родив первенца, назвала его «человеком от Бога».

Для дуалиста сексуальность — однозначное зло, символ победы плоти над духом. В монашеской трактовке Адам познал Еву не до грехопадения и не после — секс и был самим грехопадением, именно из-за него люди стали смертны и лишились рая. Запретный плод — лишь аллегория плотского вожделения.

С этим злом приходится мириться, чтобы человечество попросту не вымерло. Однако в качестве идеала все равно предлагается бездетная семья, в которой между супругами нет ни капли порочного вожделения, и они живут «как брат с сестрой».

Посмотрите на святых. Иосиф и Мария, святое семейство. Согласно евангелиям, кроме Иисуса, в этой семье было еще четыре сына и по меньшей мере три дочери — евангелист не сообщает имен и точного количества сестер Иисуса, но употребляет множественное число, а не двойственное.

Но дуализм, парадоксально сойдясь во мнениях с «космическим» почитанием Девы-Матери, счел, что понимать эту фразу буквально — недопустимое кощунство. Теперь официальное учение церкви гласит, что у Иосифа и Марии был только один сын, и тот от Духа Святого. А «братья» и «сестры» — либо двоюродные, либо единокровные (дети Иосифа от первого брака). Для полноты картины Иосифа стали изображать глубоким стариком.

Иоаким и Анна, родители самой Марии? Захария и Елисавета, родители Иоанна Предтечи? Опять и опять мы находим ту же картину — супруги, прожившие до старости в бездетном браке, чей единственный ребенок появился на свет по слову Божьему чудесным образом.

Ветхозаветная история Авраама тоже льет воду на мельницу дуализма. Исаак — сын, дарованный родителям в глубокой старости по слову Божьему — получает благословение. Измаил — сын, рожденный от естественного зачатия, от «плотской похоти» Авраама к наложнице — оказывается проклят и изгнан.

Православный идеал семьи — Петр и Феврония Муромские. Брак по расчету, без малейших следов страсти. Детей нет. Оба супруга на склоне лет удалились в разные монастыри, но до конца дней сохранили братско-сестринскую любовь друг к другу.

К двадцать первому веку в святцах оказалась ровно одна многодетная семья — семья последней русской царицы Александры и ее мужа Николая. Неудивительно: в конце концов, Николай был канонизирован главным образом по требованию зарубежников. А они не слишком одобряют дуализм, среди них мало аскетов, зато они сохранили в неизменности то харизматическое движение, которое господствовало во всей русской церкви накануне революции — радикальный, апокалиптический вариант «космической религии», предчувствующий скорый конец света и ищущий мистических откровений на эту тему.

Для них царь — образ Божий и податель благодати, как фараон для египтян или обожествленные правители Вавилона и Куско. А уж царь, убитый за свое царство — и подавно второй Христос, принесший себя в жертву ради спасения многих. Адепты этого учения часто называют убийство царской семьи ритуальным — потому что сами именно так его и воспринимают.

Но даже тут церковь осталась верна себе: в противовес Александре с ее пятью детьми канонизировали ее сестру Елизавету, состоявшую в фиктивном браке, не имевшую с мужем сексуальных сношений, а после его гибели окончательно ушедшую в монахини.

Во-вторых, дуализм усовершенствовал представление о дьяволе.

Для иудея Сатана был ангелом, верным слугой Бога, исполняющим неприятные поручения. Его забота — испытывать людей, нападками и искушениями непрерывно проверяя степень их верности и послушности Богу.
Естественно, храмовая христианская традиция не могла принять такого взгляда: она с самого начала утвердилась в мысли, что сатана (здесь это уже наименование, а не имя собственное) — падший ангел, противостоящий и противоречащий Богу. Но Бог всемогущ, любые попытки противостоять ему тщетны. Поэтому сатана, сам того не желая, исполняет волю Божью, карая отступивших от Него грешников. Ад — пенитенциарное заведение для отбывающих вечный срок.

Космическая религия считает дьявола частью природного порядка. Природа населена множеством духов, и некоторые из них агрессивны, опасны и враждебны человеку. Но они ничуть не более злы по своей природе, чем волки или засуха. Повелитель подземного мира, правящий этими темными духами — просто другая маска все того же Бога. Тот, кто сотворил свет, сотворил и тьму. Тот, кто дал возможность жить, создал и насильственную смерть.

Поэтому никто, конечно же, не хочет оказаться после смерти во власти темного повелителя. Но и с ним, и с его слугами вполне можно взаимодействовать, побеждать их и даже договариваться с ними — если быть осторожным. Святая церковь дает множество магических способов защиты от темных сил — образки, пояски, ладанки и могущественные молитвы, а главное — силу Креста, страшную для любой нечисти. А в быту есть и заклинания попроще, с помощью которых можно найти общий язык с наиболее слабыми и наименее вредными представителями этого мира.

Для дуалиста материя и зло равнозначны, а потому повелитель зла стал властелином вещественного мира. Его резиденция — в самом центре вселенной, в глубинах земли, а его приспешники сторожат все границы между миром плоти и миром духа. Даже Сыну Божьему пришлось пойти на хитрость, чтобы пробить в этой блокаде проход для немногих избранных. В этом представлении дьявол, напротив, яростно нападает на любого праведника, а грешника ему незачем терзать, ведь тот уже и так в его власти.

В-третьих, дуалистическая мифология породила собственное представление о загробной участи.

Согласно учению гностиков, каждый человек есть чистая душа, некогда бывшая частью Бога, но затем отпавшая от него в мрачное царство материи. По пути своего падения душа проходит через семь планетных сфер, и на каждой на нее словно бы прилипают греховные материальные качества, соответствующие этой планете. Марс дает агрессию, Венера — похоть, Меркурий — жадность, и так далее.

Духовный человек, стремящийся к освобождению, после смерти начинает подниматься обратно, сквозь те же семь сфер. На каждой ступени он должен отбросить от себя те качества, которые приобрел во время падения. Если сумеет — взойдет к Богу. Если не сумеет — упадет обратно в плоть, родившись снова.

Христианские дуалисты не верили в планетные сферы и перерождение, но сама идея им понравилась и породила миф о мытарствах — семи поднебесных «этажах», населенных нечистыми духами. Каждый «этаж» соответствует смертному греху, и бесы безжалостно хватают любую душу, в ком найдут склонность к этому греху. Единственный способ миновать их — откупиться молитвами и добрыми делами, совершенными при жизни. Только так душа умершего может пройти мытарства и очищенной от семи грехов предстать перед Богом.


И наконец, где-то на задворках христианства остается учение Христа.

Нельзя сказать, чтобы его забыли, или чтобы ему противодействовали некие злобные силы. О нем часто вспоминают в проповедях. Иногда священники даже напоминают, что это, собственно, и есть главное в христианстве. Но как-то так получается, что на первый план всегда выходит что-то другое: церковное служение, соблюдение заповедей, участие в таинствах, стяжание благодати, аскетический подвиг самоотречения или что-то еще.

А между тем люди, всерьез принимающие учение Христа — пожалуй, самые лучшие из христиан. И не в последнюю очередь потому, что учение это — просто внятное изложение того, что значит быть хорошим человеком.

Христос учил умеренности. Любая крайность — без разницы, в воздержанности или невоздержанности — вредна и телу, и душе.

Христос учил простоте. Никто не мешает познавать мир и создавать сложные теории, но даже сложность должна быть основана на простом фундаменте. Нет никого и ничего таинственнее Бога, и в то же время нет ничего проще того, как Он открывается человеку.

Христос учил осознанности. Твои поступки — только твои. Если ты что-то делаешь — ты делаешь это сам, и вся ответственность за это тоже только на тебе. Поэтому пусть все, что ты говоришь и делаешь, или даже просто думаешь, будет результатом осмысленного решения — поступком.

Христос учил спокойствию. Оно основано не на равнодушии, а на признании воли Божьей и на полном — не пассивно-послушном, а активно-осознанном — принятии всего, что Бог посылает людям. Бог создает для тебя сцену, и на ней ты должен безупречно исполнить свою роль.

Христос учил смирению. Оно заключается не в том, чтобы всегда думать о себе плохо, а о том, чтобы в принципе не выделять себя из ситуации, не думать о себе больше, чем о чем-либо другом. Сам Иисус был о себе весьма высокого мнения: он называл себя святым, учителем, господином и Сыном Божьим. И в то же время он поступал так, как правильно, даже если знал, что ему самому это принесет мучительную смерть.

Смирение еще и в том, чтобы, неся ответственность за свои дела, не приписывать себе их результаты. «Я сделал то-то» — это правда. «Я добился того-то» — почти всегда неправда, идет ли речь о похвальбе или о горьком раскаянии. Мир огромен. Человек не может знать всего. От него скрыто даже следующее мгновение, не говоря уж о дальних плодах его поступков. Только Бог всеведущ, и только Бог использует дела и слова людей для своих целей.

И — наконец, но не в последнюю очередь — Христос учил любви. Любви, понимаемой не как эмоциональное чувство, а как деятельное отношение. Любовь, как и вера, проявляется в делах и только в делах. А именно — в том, чтобы делать бескорыстное добро тому, кто рядом с тобой. Не ради какой-то выгоды или благодарности. Не ради вечного воздаяния и не ради Христа даже. Просто потому, что это хорошо и правильно.

Спокойные, уверенные, всегда доброжелательные, всегда понимающие, единые не общей обрядностью или организацией, но общим отношением к миру и ближним — такими предстают перед нами «добрые люди», какими должны быть ученики Христа.

Конечно, Иисус был в первую очередь иудеем. Он отстаивал и защищал веру в избранность Израиля, святость Торы, гибель мира в огне, воскресение мертвых и последний суд. Он отказывался творить чудеса для язычников, если иудеи не просили за них. Во всех спорах фарисеев с саддукеями — двух главных «конфессий» тогдашнего иудаизма — Иисус последовательно поддерживал фарисеев. В собственных проповедях он цитировал их учителя рабби Гиллеля. И все же в главном он сумел превзойти рамки иудейства, и поэтому история запомнила его не как одного из пророков старой веры, а как основателя новой.


Анализ — хорошее и полезное дело, однако я не хочу, чтобы он создал у кого-то неправильное впечатление. Например, что было когда-то «правильное», «чистое» христианство, а потом на него налипло что-то чуждое и ложное. Или что в нынешнем христианстве можно что-то от чего-то очистить, выделив одно из направлений и полностью избавившись от всех остальных.

В христианстве все переплетено. Мифология священства и мифология монашества накладываются друг на друга, порождая общие верования. В то же время эти же люди подсознательно ощущают правоту космической религии и силу ее символов — а для их прихожан это зачастую и вовсе основное учение, которому они следуют. Простые правила, принесенные Христом, приемлемы и понятны для большинства людей, вне зависимости от того, к какой религии они принадлежат и какую веру исповедуют.

Ко всему этому прибавляется еще и богословие, основанное на традициях Аристотеля. Согласие с теми или иными богословскими тезисами — уже много веков главный критерий принадлежности к определенной церкви, и это несмотря на то, что ни одно из четырех основных христианских учений догматы не затрагивают вовсе.

И у всего, каким бы хорошим или плохим оно ни казалось, есть оборотная сторона. Начетничество «иудейства» породило великолепные богослужения. Профессионализм и авторитет священников делают их неплохими наставниками и психологами. Естественность и природность космической религии приводит к примитивному магизму и диким импровизированным обрядам, зачастую превращающимся в новые традиции. На иссушенной почве дуализма восходят откровения мистиков, видящих Бога. Простота и спокойствие учения Иисуса, в чем-то похожего на буддизм Тхеравады, приводят к пассивности, нежеланию что-то менять в мире — и даже к убежденности, что ничего изменить невозможно.

Поэтому христианство можно принимать или не принимать только целиком, в его «таковости». Но, принимая или не принимая, всегда полезно понимать и осознавать, что в нем откуда пришло, какую цель оно преследует, а потому — насколько оно тебе близко.
Tags: простые истины, религиозные штудии
Subscribe

  • Гримуары Индостана

    От русской магии вернёмся на Восток, в Индию. Но прежде чем говорить об индийской магии, придётся сказать несколько слов о самой Индии. Думаю, для…

  • Теория заговора. Русского народного

    В наше время фольклористы продолжают странствовать по русским деревням, собирая остатки народных традиций. В том числе, разумеется, магических. Сами…

  • Мой дорогой невидимый друг

    Недавно, разбирая исследования позднеантичной гоэтии, я наткнулся там на термин, который здорово помог мне упорядочить свои представления об этой…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments