Иногда практикующий теоретик (anairos) wrote,
Иногда практикующий теоретик
anairos

О трех видах любви

Среди светских культурологов, а также православных богословов, очень часто можно услышать рассуждение о двух видах любви, традиционно называемых греческими словами «эрос» и «агапэ».

Эрос — любовь страстная, чувственная, сексуальная. Вожделение плоти, возведенное в принцип, поглощающее желание обладать. Агапэ — любовь жертвенная, чистая, духовная, самоотверженная, свободная от любого плотского наполнения.

Надо сказать, что для многих противоположность этих двух видов любви вовсе не казалась чем-то самоочевидным. Недаром до начала двадцатого века существовали (а кое-где существуют и сейчас) мистические культы, в которых «агапами» — вечерями святой любви — назывались обряды, кульминацией которых служил групповой секс.

Но речь сейчас пойдет не о них, а о том, что еще в средневековой Европе люди осознали и осмыслили третий вид любви, куда больше отличающийся от первых двух, чем оба они друг от друга.


Что роднит между собой Эрос и Агапэ? И то, и другое — любовь неразличающая. Если твое вожделение к плоти, то сгодится любая плоть, лишь бы была красива и вызывала соответствующие эмоции. Если в каждом человеке ты любишь образ Божий, то и тут для тебя нет разницы между ближними — каждый из них для тебя брат и сестра одновременно. Ни Эрос, ни Агапэ не направлены (и не могут быть направлены) на одного-единственного человека.

У европейских поэтов и мыслителей мы находим совершенно другую любовь, для которой даже нет греческого слова. Будем называть ее латинским наименованием Амор. Она направлена именно на одного-единственного возлюбленного (или возлюбленную). Она — страстная и чувственная: желание быть с любимой полностью охватывает влюбленного, а исполнение этого желания возносит на седьмое небо. Она — всепоглощающая: ради Амор влюбленный готов преступить все законы божественные и человеческие.

И в то же время Амор — это прежде всего любовь, которая не ищет своего. Желание быть с любимой полностью свободно от желания обладать ею. Амор не ищет даже взаимности — и именно поэтому очень часто ее находит.

Специфика Европы тринадцатого века в том, что противоположностью Амор стал для нее освященный церковью брак. Юноша и девушка из благородной семьи бывали обручены еще в младенчестве, а обвенчаны в церкви, не достигнув иногда и пятнадцати лет. Еще чаще случалось, что девочка-подросток становилась женой богатого и знатного дворянина, ровесника ее отца. Для нее, опутанной невидимыми цепями закона и семейных интересов, брак становился незыблемым правом мужа обладать ею, не испытывая никаких чувств — то есть полной противоположностью идеала Амор.

Разорвать эти невидимые цепи — значило пойти против Бога и людей. Поэтому в словах некоторых певцов любви мы видим настоящий прометеевский «бунт обреченных». «Если тебе, любимый, суждена преисподняя», — писала Пьеру Абеляру его юная возлюбленная Элоиза, — «то я хотела бы войти туда с тобой — нет, даже прежде тебя».

Но для других поклонников Амор именно это желание стало началом новой, нецерковной религиозности, когда единение с Богом происходит не вместе со всеми в ритуале мессы, а один на один, через всепоглощающую самоотверженную любовь к конкретному живому человеку.

Лучше, познав Амор, оказаться в аду, чем, не зная Амор, войти в рай — ведь рай без любви называется адом, а, сойдя в преисподнюю, любовь превращает ее в небеса. Не зря в «Божественной комедии» Данте именно его возлюбленная Беатриче проводит его по небесным сферам к престолу Бога.

Идеал Амор породил знаменитую поэзию трубадуров Прованса, труверов Франции и миннезингеров Германии. А воплощением этого идеала в их творчестве сделался жанр альбы. Альба — это стихотворение-дуэт, посвященное расставанию влюбленных на рассвете.

Когда речь идет о стихах, бесполезно что-либо пересказывать своими словами. Просто послушайте:

Боярышник в саду листвой поник,
Где донна с другом ловят каждый миг.
Вот-вот рожка раздастся первый клик!
Увы, рассвет, ты слишком поспешил...

- Ах, если б ночь господь навеки дал,
И милый мой меня не покидал,
И страж забыл свой утренний сигнал.
Увы, рассвет, ты слишком поспешил...

Под пенье птиц сойдем на этот луг.
Целуй меня покрепче, милый друг, -
Не страшен мне ревнивый мой супруг!
Увы, рассвет, ты слишком поспешил...

Продолжим здесь свою игру, дружок,
Покуда с башни не запел рожок:
Ведь расставаться наступает срок.
Увы, рассвет, ты слишком поспешил...

Как сладко с дуновеньем ветерка,
Струящимся сюда издалека,
Впивать дыханье милого дружка.
Увы, рассвет, ты слишком поспешил...

Красавица прелестна и мила
И нежною любовью расцвела,
Но, бедная, она невесела, -
Увы, рассвет, ты слишком поспешил...

Почти тысяча лет отделяет нас от тех времен. Но наследие этих веков все еще с нами, и порой там, где мы его не ждем.

Вы когда-нибудь задумывались, почему главный герой советской сказки «Бременские музыканты» зовется Трубадуром? Ведь и он, и его друзья — бродячие циркачи, жонглеры, как их называли в средние века. Сказочный Трубадур, в отличие от трубадуров исторических, настоящих, никогда не поет для зрителей — только для себя и друзей.

Вряд ли Ливанов, Энтин и Гладков — создатели «Бременских музыкантов» — задумывались о метафизике любви, когда писали свою сказку. Я практически уверен, что ими двигали совершенно иные мысли и идеи. Но метафизика — потому и метафизика, что находит дорожку из глубин на поверхность самостоятельно.

Только Трубадур — певец Амор — мог влюбиться в Принцессу вопреки той пропасти, которая их разделяла. И только Принцесса, ставшая «трубадурочкой», то есть охваченная Амор, могла сбежать с любимым, презрев все дворцовые приличия и променяв королевскую роскошь на нищету жонглерской повозки. Идеалы тринадцатого века с нами и в двадцатом, и в двадцать первом.
Tags: метафизика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments